Журнал для тех, кто любит Москву
Мы пишем летопись столицы!
   •    НЕПРИДУМАННАЯ ИСТОРИЯ

ТРИ СМЕРТИ НИКОЛАЯ ШМИТА

В судьбе этого молодого человека, прожившего всего 23 года, переплелись большая политика и большие деньги, вера в высокие идеалы и низкая алчность, любовь и обман, совестливость и подлость. Он внезапно и страшно погиб при загадочных обстоятельствах, затем его деньгами расчетливо воспользовались люди, ради которых он рисковал жизнью, и в конце концов о нем просто забыли – как и о большинстве его современников-революционеров. А завершилась эта история в Москве ровно 100 лет назад.

СПАСАЯ СЕМЕЙНЫЙ БИЗНЕС

Родившемуся в декабре 1883 года Николаю Павловичу Шмиту посчастливилось оказаться наследником двух семей богатейших московских фабрикантов. Его прадед по отцу, уроженец Риги Матвей Шмит обосновался в Москве в 1817 году, построив у Арбатской площади мебельную фабрику и быстро разбогатев в разгар строительного бума, охватившего Москву после пожара 1812 года.
В 1850-х гг. в России началось железнодорожное строительство, и сын Матвея Шмита, путейский инженер Александр Шмит, добился для семейной фирмы подрядов на изготовление мебели для вокзалов на железной дороге между Санкт-Петербургом и Москвой. Тогда же Шмит-2-й добавил к названию предприятия почетное наименование: «Поставщик Двора Его Императорского Величества».
Сын инженера Шмита Павел Александрович в начале 1880-х гг. женился на наследнице богатейшей старообрядческой семьи Морозовых – Вере Викуловне. На приданое невесты, полученное от ее отца-миллионщика, владевшего ткацкими мануфактурами в Московской и Тверской губерниях, Шмит-3-й к 1883 году отстроил новые фабричные корпуса и личный двухэтажный особняк на Пресне, тогдашней московской окраине, между улицами Нижняя Прудовая (ныне Дружинниковская) и Нижняя Пресненская (ныне Рочдельская).
До конца XIX столетия семейные и фабричные дела Шмитов шли хорошо. У счастливой четы Павла и Веры один за другим рождались дети – вслед за первенцем Николкой появились Катя (1884), Лиза (1887) и Алеша (1889). Фабрика давала хозяевам стабильно высокие доходы. Правда, работники трудились там по 12-14 часов в день, но мастера-резчики и обойщики получали за свою штучную работу неплохие деньги и не увлекались забастовками.
Налаженная жизнь Шмитов пошатнулась в 1902 году, когда Павел Александрович умер от болезни сердца. В своем завещании он велел продать фабрику, не видя в семье достойного преемника по ее управлению. Однако тогдашний застой экономики не позволил найти покупателей предприятия по реальной цене. От разорения дело Шмитов спас крупный заказ сахарозаводчика-миллионера Харитоненко на мебель для его особняка на Софийской набережной, где ныне размещается посольство Великобритании.
Тем временем юный Николай Шмит, желая спасти семейный бизнес, прервал учебу на естественном факультете Московского университета и начал реконструкцию фабрики, заняв у матери 75 тысяч рублей (цена тогдашней дворянской усадьбы в ближнем Подмосковье) и взяв кредит под ожидаемое после покойного деда по матери Викулы Морозова наследство, которое Николаю предстояло получить по достижении 21 года.

СПОНСОРСКИЕ АКТЫ

В расширении производства юному Шмиту помог его двоюродный дед Савва Тимофеевич Морозов – фабрикант-миллионер, меценат, крупнейший спонсор тогдашних подпольщиков-революционеров. Через Морозова Николай Шмит свел знакомство с московскими большевиками Леонидом Красиным, Николаем Бауманом, Виргилием Шанцером. Савва Морозов помогал этим людям, считая большевизм действенным средством ограничить всевластие царской бюрократии в интересах российских деловых кругов, не имевших тогда легальных инструментов воздействия на самодержавную монархию.
Однако с течением времени дружба с подпольщиками привела к разладу в семейной жизни Морозова и к его тяжелому нервному расстройству. Родные отправили Савву Тимофеевича на лечение во французские Канны, где 13 мая 1906 года его труп с пулей в сердце нашли в гостиничной постели. Историки до сих пор спорят, было ли это самоубийством либо убийством. Известно, что в день смерти Морозова в Каннах видели Леонида Красина, руководившего «боевой технической группой при ЦК РСДРП», то есть отрядом большевистских боевиков. Еще один исторический факт – из 100 тысяч рублей, на которые была застрахована жизнь Морозова, 60 тысяч получил Красин.
Горячо переживая гибель родственника и покровителя, Николай Шмит не был осведомлен о ее загадочных подробностях. Всецело доверившись новым друзьям-революционерам, в 1905 году Шмит передал тому же Красину 20 тысяч рублей на закупку оружия и еще 15 тысяч – на издание газеты «Новая жизнь». Эти спонсорские акты происходили в доме № 4/7 на углу Моховой и Воздвиженки на квартире пролетарского писателя Максима Горького и его гражданской жены (и близкой подруги покойного Саввы Морозова) – актрисы МХАТа Марии Федоровны Андреевой. А охраняли эту «нехорошую квартиру» 12 приезжих с Кавказа боевиков из «бригады» мастера экспроприаций (то есть вооруженных грабежей) Семена Тер-Петросяна, более известного под кличкой «Камо».
Общение с подобными незаурядными личностями все более увлекало пылкого экзальтированного юношу Шмита. С подачи Красина и Баумана Николай летом 1905 года принял на фабрику слесарями профессиональных революционеров Ивана Карасева и Михаила Николаева. Разумеется, в цехах они не появлялись, зато получали немалое жалованье. Когда ветераны фабрики во главе со старшим мастером Блюменау выразили недовольство этой «большевистской крышей», Шмит по совету старших товарищей созвал общефабричное собрание, где недовольных объявили «агентами полиции» и тут же уволили – якобы «коллективным решением коллег».
С тех пор фабричные мастера были вынуждены молча наблюдать за тем, как их молодые коллеги вместо работы в цехах учились кидать муляжи бомб прямо на фабричном дворе и тренировались в стрельбе в подвале котельной. Благо, ее новое оборудование, закупленное в Англии, в разгар революционных событий осени 1905 года установить было как-то недосуг. В те месяцы фабрика Шмита притягивала к себе всю радикальную молодежь Пресни, богатой как рабочими, так и хулиганскими традициями.

ДРУЖИНА ШМИТА, ИЛИ ДЕКАБРЬСКОЕ ВОССТАНИЕ

Вскоре боевая дружина, созданная на фабрике Шмита, приняла боевое крещение. В сентябре 1905 года, в разгар охватившей Москву всеобщей забастовки с политическими требованиями о свержении самодержавия, группа «шмитовцев» решила стимулировать стачку железнодорожников, устроив ночное крушение поезда у станции «Кунцево». Дюжина бойцов во главе с Михаилом Николаевым попыталась остановить товарный состав, подав сигнал тревоги красным фонарем. Но их планам захватить паровоз, связать машиниста и пустить вагоны под откос помешал туман. Не разглядев свет фонаря, машинист проехал засаду без остановки. С досады дружинники обстреляли поезд и разошлись восвояси. Правда, своей цели они все же достигли – напуганные обстрелом железнодорожники были вынуждены присоединиться к забастовке.
В октябре 1905 года вооруженная закупленными Шмитом за границей и контрабандно ввезенными в Россию новейшими по тем временам пистолетами «браунинг» и «маузер» фабричная дружина стала главной ударной силой московских повстанцев. Шмитовцы участвовали в первой в Москве перестрелке с войсками и полицией на Охотном ряду 18 октября, когда лучше подготовленные «силовики» застрелили трех боевиков. С тех пор дружинники сменили тактику, начав нападать на одиночных полицейских постовых, а также изымать товары, необходимые для революционной борьбы, из московских оружейных магазинов и винных лавок.
Умеренные оппозиционеры самодержавию свернули свою активность после появления 17 октября 1905 года царского манифеста, учредившего новый независимый институт представительной и законодательной власти – Государственную Думу. А левые радикалы, добивавшиеся свержения монархии, собрались 5 декабря 1905 года у Чистых прудов в здании реального училища Фидлера (ныне дом № 5/16 по улице Макаренко) и постановили объявить в городе всеобщую политическую стачку, а затем начать вооруженное восстание.
В тот день «шмитовцы» несли охрану вокруг здания училища, но уже 7 декабря, в день начала стачки, они рассредоточились группами по 5-10 человек по всей Москве, чтобы изнурять в локальных стычках части столичного гарнизона и полиции. По оценкам современников, «шмитовцы» составляли 20% от действовавших тогда в Москве 1200-1500 вооруженных дружинников, но отличались отменным вооружением, высоким боевым настроем и взаимовыручкой.
После того как усиленный артиллерией полуэскадрон драгун под началом ротмистра Рахманинова (родной брат композитора) в ночь с 9 на 10 декабря 1905 года после 3-часового боя занял здание училища Фидлера, прежде служившее штабом восставших, их вожаки — большевик Зиновий Литвин-Седой и эсер Михаил Соколов («Медведь») —попытались закрепиться в центральных районах города, покрывшихся баррикадами. Их число росло до 13 декабря 1905 года, когда 60-летний генерал-губернатор Москвы Ф. В. Дубасов ввел в городе комендантский час и обратился за помощью в Санкт-Петербург. В ответ царь направил на усмирение беспорядка 2 тысячи офицеров и солдат лейб-гвардии Семеновского полка во главе с полковниками Г. А. Мином и Н. К. Риманом.
К утру 15 декабря, когда семеновцы прибыли в Москву, действовавшие там казаки и драгуны при поддержке артиллерии оттеснили повстанцев из их опорных районов на Бронных улицах и Арбате. Дальнейшие боевые действия с участием гвардейцев шли на Пресне вокруг фабрики Шмита, превращенной тогда в арсенал, типографию и лазарет для живых повстанцев и морг для павших. Среди них был и парторг фабрики Иван Карасев, убитый еще 12 декабря на одной из баррикад Арбата.
Все эти дни сам Николай Шмит и две его младших сестры составляли штаб дружины, координируя действия ее боевых групп друг с другом и с вожаками восстания, обеспечивая работу самодельного печатного устройства – гектографа. Несмотря на то, что для конспирации Шмиты пребывали не в семейном особняке, а в съемной квартире на Новинском бульваре (на месте нынешнего дома № 14), кто-то из пленных дружинников либо полицейских агентов сообщил властям об убежище. Именно там Николая Шмита арестовали ранним утром 17 декабря 1905 года, когда артиллерия Семеновского полка начала обстрел фабрики. В тот день фабрика и соседний особняк Шмитов сгорели дотла, хотя часть их имущества успели растащить по домам не занятые на баррикадах местные жители-пролетарии.
По версии властей, первый допрос 21-летнего революционера в последний день боев 19 декабря провел лично полковник Мин в своем полевом штабе на Даниловском сахарном заводе (ныне ОАО «Краснопресненский сахарорафинадный завод имени Мантулина, Мантулинская улица, д. 7). Как следует из сохранившихся докладных записок Мина в Петербург, после того как на глазах Шмита семеновцы расстреляли рабочих-боевиков Мантулина и Волкова, взятых с оружием в руках, юноша «сломался» и дал детальные показания об известных ему активных участниках восстания. Записи этих показаний в советских архивах обнаружить не удалось…
По версии самого Шмита, он под угрозой расстрела был вынужден признаться в своей помощи революционерам, но не упомянул никаких конкретных имен и фактов. По его словам, он молчал следующие 10-12 дней, когда сидел под арестом в Пресненской полицейской части, занимавшей нынешний дом № 4 на Кудринской улице. Оттуда Николая Шмита перевели в Таганскую тюрьму, где он смог ознакомиться с общими итогами московского Декабрьского восстания. Со стороны властей в нем погибло 36 полицейских, 14 дворников и 28 воинских чинов. Потери гражданского населения составили около 980 человек, в том числе 137 женщин и 86 детей. Из 700 с лишним убитых тогда мужчин около половины составили дружинники, включая примерно 15 «шмитовцев». Из вождей восстания не погиб никто – часть из них была арестована еще 7—8 декабря, другие благополучно скрылись с Пресни по льду Москвы-реки 17—18 декабря, оставив подчиненных воевать до последнего.

УБИЙСТВО ИЛИ САМОУБИЙСТВО?

Несмотря на усилия младших сестер, добивавшихся освобождения Николая из тюрьмы под залог, тот просидел в Таганке, а затем в одиночной камере в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы почти 14 месяцев. К тому времени ведшие его дело судебные следователи Всесвятский и Вольтановский подготовили для передачи в суд заключение по делу Шмита, изобличенного в участии в организации вооруженного восстания. Однако ухудшение здоровья Николая, переболевшего в тюрьме тифом, заставило курировавшего следствие по его делу товарища (заместителя) прокурора Московской судебной палаты С. Е. Виссарионова отложить передачу дела в суд, а затем, уже в феврале 1907 года, санкционировать освобождение Николая Шмита из-под стражи до суда под залог. Но всего за день до выхода на свободу, утром 13 февраля 1907 года Шмита нашли мертвым в его камере-одиночке Бутырской тюрьмы.
По официальной версии властей, страдавший психическим расстройством юноша совершил самоубийство, вскрыв себе вены припрятанным осколком стекла. Технически это было вполне возможно, да и психологически Николай вполне мог поступить так, терзаясь чувством вины перед теми товарищами, которые погибли на баррикадах либо были арестованы на основании признаний, которые мог сделать Шмит под угрозой бессудной расправы.
Сами коммунисты с 1907 года упорно утверждали, что Шмита убили в тюрьме уголовники-«отморозки» при попустительстве охраны по приказу царских властей, опасавшихся, что после выхода на свободу Николай поведает миру при помощи того же Максима Горького о беззаконном поведении следователей, жестокости царских карателей и т. д. И эта версия также представляется вполне возможной.
Последняя, третья версия гибели Шмита стала известна российским историкам уже в 1990-х гг., хотя политэмигранты из советской России обсуждали ее еще в 1920-х гг. По этой версии, Шмит, как и его родственник Савва Морозов, еще в марте 1906 года опрометчиво завещал большевикам большую часть полученного наследства Викулы Морозова, оцениваемого в тогдашние 280 тысяч золотых рублей, или 10 млн. долларов на нынешние деньги. После этого решения гибель Шмита в тюрьме, контролируемой активом из политзэков-большевиков, была предрешена.
В пользу последней версии свидетельствует судьба наследства Шмита, распорядителями которого стали его сестры и брат. К моменту гибели Николая младшая из сестер, 20-летняя Екатерина, уже была любовницей 28-летнего секретаря и казначея московской организации большевиков Виктора Таратуты, которого сам Ленин в узком кругу сподвижников называл «прожженным негодяем, но незаменимым человеком, пошедшим за деньги на содержание богатой купчихе». Именно Таратута, находившийся с 1905 года в полицейском розыске, устроил весной 1907 года фиктивный брак Екатерины с «легальным» товарищем по партии Александром Игнатьевым. Это замужество позволило девушке вступить во все права наследства на деньги старшего брата.
Примерно в это же время Таратута и главный «техник» большевиков Красин встретились в Выборге – на «нейтральной территории» Великого Княжества Финляндского – с законными опекунами младшего наследника капиталов Шмитов, 18-летнего Алексея. После того как юристы напомнили о правах юноши на треть наследства, большевики, приехавшие на «стрелку» в сопровождении боевиков из «бригады» Камо, намекнули опешившим ходатаям о возможности безвременной кончины всех, кто мог встать между самой революционной партией и завещанными ей деньгами. После этого намека соискатели наследства заключили в июне 1908 года соглашение, по которому Алексею Шмиту досталось всего 17 тысяч рублей, а обе его сестры, следуя предсмертной воле брата Николая, отказались от причитавшихся им долей на общую сумму в 130 тысяч рублей в пользу РСДРП.
Но в этот момент к делу о наследстве подключился еще один молодой большевик – спешно женившийся на старшей из сестер, 22-летней Екатерине Шмит московский адвокат Николай Адриканис. Получив право распоряжаться доставшимся жене наследством, Адриканис отказался делиться им с большевиками. И этого упрямца пришлось переубеждать Красину и Таратуте, которые пригрозили отступнику и его супруге смертью. В итоге Таратута был вынужден передать большевикам половину наследства – и тут же спешно отбыл с супругой в эмиграцию во Францию. Вернувшись в Россию после прихода большевиков к власти, Андриканис не сделал при них карьеры, в отличие от возглавившего Внешторгбанк СССР Виктора Таратуты и ставшего первым советским послом в Великобритании Леонида Красина.
Что касается несчастного Николая Шмита, то бывшие рабочие его фабрики (за вычетом 15-ти погибших и 3-х попавших на каторгу боевиков) с почетом похоронили бывшего хозяина и партнера на Преображенском кладбище Москвы. На месте сгоревшей дотла фабрики Шмита на Пресне до начала 1920-х гг. был пустырь, затем там установили памятный знак (камень с надписью) и открыли районный детский парк (Дружинниковская ул., дом 9). В 1948 году парку присвоили имя Павлика Морозова, установив там памятник «пионеру-герою № 1». В начале 1990-х гг. памятник сняли, а парк переименовали в «Пресненский». А вот в Шмитовском проезде, получившем это имя в 1930 году, с 1971 года и по сей день стоит памятный знак с барельефным портретом Николая Шмита. Юноши, который верил в светлое будущее и заплатил за свою веру самой дорогой на свете ценой.

Максим ТОКАРЕВ

Copyright © 2006 Москва и москвичи. All rights reserved.