Журнал для тех, кто любит Москву
Журнал выпускается совместно с Комитетом по культурному наследию
г. Москва
Мы пишем летопись столицы!
   •    ДОСКА ПОЧЕТА

СЕРГЕЙ ТРОФИМОВ: РАБ БОЖИЙ С САМОТЕКИ

Его песни звучат на всех радиостанциях, их слушают академики и зэки. Его голос и манеру исполнения нельзя ни с кем спутать, потому что он поет голосом времени. В его творчестве, жизненном пути и даже внешнем виде, как в честном зеркале, отразилась эпоха поколения сорокалетних. Утрата последних иллюзий и обретение новой веры в себя, неприкаянная романтика московской интеллигенции и то далекое «кухонное», что все обязательно будет хорошо, пока эти ребята с гитарами поют песни, от которых щемит сердце и становится легче на душе. В гостях у МиМ – Автор и Певец Сергей ТРОФИМОВ.

— Сергей, художник начинает свою работу с грунтовки холста. Давайте и Ваш портрет писать с самого начала. Итак, Вы родились в Москве…
— … в 1966 году, в роддоме на Пролетарке. А детство провел на Самотеке, где жил с мамой. Самотека тогда была не такая, как сейчас. Было ужасно интересно жить в Москве того времени, еще сохранились старые московские дворы, в которых мы — пацаны играли в футбол и в «казаков-разбойников», пели под гитару, влюблялись.
У нас был потрясающий район. Я жил на Втором Волконском переулке, из которого можно было по крышам добежать аж до музея Советской армии. Целый квартал можно было пройти, перепрыгивая с крыши на крышу. Это было наше самое любимое занятие. Мы жили на крышах, как Карлсоны. И дрались, и мирились, и играли. Время было золотое.
— Это из того времени песня «Ветер в голове», где «портвейн крепленый», «распахнутое настежь небо» и Вы — «влюбленный во всех девчонок своего двора…»?
— Из того. И я действительно был влюблен во всех девчонок сразу.
— Чем занимались Ваши родители?
— Мама, Галина Федоровна, — потомственный интеллигент. Она была главным библиографом Института научной информации по общественным наукам, а папа, Вячеслав Владимирович, работал на заводе имени Хруничева. Но о папе у меня очень мало сведений, потому что он от нас очень рано ушел. Так что папу я знаю гипотетически.
— Известно, что в раннем детстве Вы стали солистом Московской капеллы мальчиков. Как это произошло?
— Солистом я был года два. А получилось все очень просто. В наш детский сад пришли люди из Института имени Гнесиных прослушивать мальчиков. Меня прослушали и сказали, чтобы я прислал маму по такому-то адресу. Тогда мне было пять лет. И мама меня привела.
— Что пели, помните?
— Помню. Я спел «Облади, облада».
— На английском языке?
— Да. На таком английском — на слух. У нас в доме часто крутилась эта пластинка, и я заучил. Еще я спел « Хазбулат удалой» – это тоже пели дома.
— Какое впечатление на комиссию произвело Ваше выступление?
— Этого я не знаю, но меня взяли.
— Во дворе друзья гоняли в футбол, а в капелле надо было работать. Это было интересно для мальчишки?
— Музыка мне всегда была интересна. Единственно, что мне тогда не нравилось, — писать ноты. Скрипичные ключи у меня всегда как-то криво получались. И вообще мне это казалось долгим и нудным занятием. А вот на слух что-то подобрать и петь — это безумно нравилось. В капелле я сразу начал учиться играть на фортепьяно и скрипке. Но на скрипке у меня не очень пошло. Не понравилась она мне.
— А как появилась гитара?
— Ну, тогда это было модно. Взрослые ребята во дворе играли на гитарах, а вокруг собирались девчонки. Я понял, что гитара мне необходима, и она у меня появилась – лет в одиннадцать.
— Что пелось в этом возрасте?
— Пелось много чего — «Битлз», «роллинги», очень мы любили «шизгару». Пели, конечно, и блатные песни. За много лет до этого, когда мне было года три, у нас во дворе жил дядя Витя — классический московский уголовник, из «заслуженных». На свободе он бывал редко, так что я его мельком помню. Он очень хорошо играл на семиструнной гитаре «восьмеркой», а я с ним разучивал песни, естественно, лагерные, и пел. Такие грустные они были, сентиментальные, что-то вроде: «Тамара, Тамара, послушай гитару, сегодня на нарах…» и так далее. Но все во дворе с удовольствием их слушали. Душевно же. Дядя Витя ставил меня на стул, и я выдавал концерт.
— Удалось с гитарой стать «первым парнем на деревне»?
— Нет. Но стремление такое было, как у каждого мальчишки. Впрочем, очень скоро я расстался с гитарой на несколько лет – после одного случая, который произошел со мной в пионерском лагере. Тогда во всех лагерях проводилась военизированная игра — «Зарница». Во время этой игры я полез на смотровую вышку и упал с нее – оказалось, что вожатые плохо закрепили ее на сосне. Пролетев двенадцать метров, я упал на руки. Результат вышел плачевный: на одной руке оказалось семнадцать переломов, на другой — тоже прилично. В общем, все руки были разбиты. После этого падения, пока мне делали операции и восстанавливали руки, я три года ходил в гипсе. Играть, естественно, я не мог, зато начал писать стихи. Я их диктовал, а ребята записывали.
— Когда Вы написали свою первую песню?
— Мне было четырнадцать лет, у нас был свой музыкальный коллектив. В основном играли «Роллинг стоунз» и «Ай си ди си». И вдруг для какого-то конкурса нас попросили исполнить песню на русском языке. В тот момент я был в очередной раз ужасно влюблен. И написал песню о несчастной любви. Все как положено – кровь-морковь. Сегодня ее уже никто не вспомнит. Между тем эту песню у меня переписывали все школьные пацаны, она пользовалась бешеным успехом… Потом время от времени какие-то песни писались, но все это было несерьезно.
В те годы я не задумывался, кем стану во взрослой жизни, мне было просто интересно вникать в разные музыкальные стилистики, направления.
— Музыка сформировалась как ремесло?
— Без музыки я своей жизни просто не мыслил. После школы я поступил в Московский Государственный Институт культуры. Учился на курсе у Антиповой. Она меня познакомила с казачьими песнями, с северными русскими песнями, за что я ей очень благодарен. Я ездил в фольклорную экспедицию на Дон, под Новочеркасск по селам – здорово было.
— Как называлась Ваша специальность?
— Руководитель народного хора. Если бы я закончил институт, то бы был в каком-нибудь Дворце культуры руководителем народного коллектива. Но, проучившись года три, я ушел из МГИКа и поступил в Консерваторию на факультет теории композиции. Однако и там учиться не стал, потому что не соответствовало все это моему духу. Мне хотелось заниматься в первую очередь музыкой, а не основами марксистско-ленинской философии. Ведь композиторы и музыканты считались в то время идеологическим рупором партии.
— А Вы, конечно, были комсомольцем?
— Был. Но из комсомола меня отчислили…
— За что?
— Меня поймали с подшивкой запрещенного тогда журнала «Посев». Я долго рассказывал, что мне не интересна буржуазная пропаганда, а в журнале я читаю статьи Севы Новогородцева про рок-н-ролл. Но меня все равно отчислили…
— На что жил свободный студент?
— У нас тогда была группа «Кант», и мы с успехом выступали по подмосковным окрестностям, деревням, Домам культуры. Это был такой интеллектуальный арт-рок. Нам даже деньги платили…
— Память сохранила первый профессиональный заработок?
— Да. Это было в 1985 году. Ко мне обратилась тогда еще совсем юная Света Владимирская. И я ей написал песню «Я тебя не хочу потерять», которая стала ее первым хитом и за которую ее муж, Володя Владимирский, заплатил мне 150 долларов. Это был мой первый гонорар.
— Вы сами в то время уже исполняли свои песни?
— Вовсю – и писал, исполнял. В то время я работал в ресторане «Орехово», и у нас была целая программа, состоящая из моих песен. Этот ресторан был штаб-квартирой Сергея Тимофеева – «Сильвестра» и всех «ореховских».
— Братва оценила талант?
— Очень даже. Они же любят сентиментальные истории, а песни такими и были. У моего звукорежиссера есть запись одной из песен того периода. Он ее на пленке сохранил.
— Песни были в основном автобиографические?
— Нет. Попутно с традиционным репертуаром чуть-чуть рок-н-ролла, чуть-чуть глэма, мало-мало джаза. Были песни, которые писались для себя, для узкой компании. И так получилось, что я отдал свои песни, соответствующие моему тогдашнему представлению о глэме, Саше Иванову, а сам записал альбом «Аристократия помойки – часть 1». И с тех пор я стремлюсь соединить свои музыкальные и поэтические устремления в единое целое. Это непросто. В отличие от роковой эстетики, которая подразумевает широкий ассоциативный ряд, эстетика шансона, стилистика шансонного стиха позволяет играть словом. Из того, что удалось, я бы назвал пародию на рэп — «ГИБДД», «Боги мои Боги» и песню из последнего альбома «Эх, раз, еще раз»…
— А как же знаменитые «Снегири», которые уже не первый год распевает вся страна?
— «Снегири» — это вообще курьезная песня. У меня есть друг — преуспевающий бизнесмен. Семья, дети, в общем, все нормально. И вдруг в сорок восемь лет — бац, и влюбился, как пацан.
— Так это про него: «У меня своя семья, жизнь давно очерчена, но себя не обмануть, сколько ни хитри»…
— Про него. Отчаянно влюбившись, он начал таять, не знал, куда себя деть. Я решил его поддержать и написал песню, чтобы ему полегче стало. А года через три то же самое случилось со мной.
— Полегче стало?
— Теперь да. Вот рядом с вами моя супруга, которая терпеливо ждет, когда мы закончим интервью и поедем на день рождения к ее подруге. Мы редко встречаемся, поэтому у нас не прекращается конфетно-букетный период. Я не устаю за ней ухаживать, она иногда отвечает мне взаимностью. У нас растет сын Ванька – год и пять месяцев – потрясающий парень.
— А женаты вы давно?
— Скоро год будет. А вместе живем уже года три. От первой супруги есть дочка Анька. Она уже взрослая, ей скоро восемнадцать лет будет, невеста.
— Сергей, давайте вернемся к Вашему творчеству. Говорят, после работы в ресторане Вы пошли служить в церковь. С чего вдруг?
— Нет, после ресторана я стал этаким рок-бардом. С гитарой ездил по матушке-России в составе концертных бригад. Тогда при райкомах комсомола были созданы музыкальные кооперативы, которые организовывали концерты и гастроли. Мы ездили с «Миражом», с «Ласковым маем», с Жанной Агузаровой, с кучей еще каких-то команд, всех я сейчас и не вспомню. Выступали по пять концертов в день – называлось это чес и было ужасно. Потом случился 91-й год: кто-то кинулся деньги зарабатывать, кто-то уехал из страны, кто-то спился, а мне стало как-то не по себе. Сейчас я уже, наверное, могу сформулировать, почему. Наше поколение, несмотря на то что «совок» в душе все презирали, ассоциировало себя с великой державой. И когда ее в одночасье не стало, захотелось себя с чем-нибудь отождествить. Я пошел в церковь. По моему глубокому убеждению, а я неплохо знаю историю России, именно церковь сыграла роль по объединению русской государственности. Не столько князья, сколько именно православная вера. И в церкви я пробыл два года: сначала был певчим, потом регентом.
— А как же концерты?
— Концертов не было. Я жил строго по церковному уставу. И из церкви я ушел, имея твердую почву под ногами.
— Как эстрадная тусовка отнеслась к Вашему возвращению?
— Вернувшись в 1994 году, я был вынужден все начинать заново. Не только в творчестве, но и вообще в жизни. Тогда я познакомился с Сашей Ивановым и Степаном Разиным, мужем певицы Каролины. Я начал писать им песни, а мои «кухонные», которые писались для себя, решили издать в альбоме «Аристократия помойки». Это и было начало. Тогда у меня появился псевдоним «Трофим».
— Но перед этим была прекрасная школа от ресторана до церковного хора...
— Да. Тем более что в церкви я познакомился с таким уникальным явлением, как русский знаменный распев. Это совершенно уникальная музыка, она помогает мне делать то, что я делаю сегодня. До этого были альбомы и песни для других исполнителей – их список очень большой.
— Какие из них Вы бы отметили особо?
— Потрясающе спел мою песню «Мы уходим» Вахтанг Кикабидзе. Редко бывает, когда артист заходит в студию и исполняет твою песню так, как ты это себе представлял. Он, конечно, актерище – профессионал. Еще я бы отметил Ирину Климову – очень талантливая певица. Я до сих пор считаю, что из женских проектов это наиболее сильный. Получилась песня у Каролины «Мама, все о’кей» — стрельнула она. И, конечно, очень удачным вышел альбом Саши Иванова.
— А какую песню Вы считаете своим первым хитом?
— Ту, о которой мы уже говорили, — песню, написанную в школе. Это был стопроцентный хит. Причем, не вычисленный, а написанный от всей души. Вообще эстрадные хиты вычисляются довольно просто.
— Почем сейчас хит?
— А я сейчас вообще ни для кого не пишу. Неинтересно.
— Когда пришло ощущение, что пора работать на себя?
— Очевидно, когда начались большие постоянные гастроли — лет 9—10 назад.
— Вам приходилось выступать в клубах?
— Конечно. Артист — заложник эпохи.
— А кто Вы больше, артист или автор?
— Во время выступления я всякий раз стараюсь представлять не себя, а тот персонаж, от лица которого поется песня. Мне всегда было интересно вживаться в конкретный образ и от его имени выступать на сцене.
— В свое время практически то же самое говорил Владимир Высоцкий. Кстати, кто из бардов является для Вас кумиром?
— Вы можете меня упрекать, но для меня нет ни одного исполнителя, которого я бы мог безоговорочно назвать своим кумиром. Я люблю конкретные песни Окуджавы и Никитина, Галича и Высоцкого, Вертинского и Петра Лещенко, Розенбаума и Визбора.
— Как Вы оцениваете сегодняшнее свое творческое состояние — Вы на пике?
— Я в самом начале. Я так говорю, потому что прекрасно знаю, что такое слово и как оно воплощено в этом мире. До этих высот мне еще далеко.
— Хорошо, поставим вопрос по-другому: когда Вы почувствовали себя звездой?
— Я же вам рассказывал – я из семьи интеллигентов. Воспитание не то...
— Но нельзя не признать, что на сегодняшней эстраде Вы — одна из самых заметных фигур.
— Кто-то может считать это ханжеством, но я действительно убежден, что я в первую очередь – раб божий, а все остальное вторично.
— Тем не менее, Вас постоянно приглашают на всевозможные ток-шоу, Вы непрестанно гастролируете по стране, недавно выступали в Кремле. Как Вы относитесь к своей популярности?
— Мне до сих пор крайне неловко, когда ко мне подходят и просят автограф. Конечно, я не отказываю, ведь не объяснять же каждому человеку, что мы с ним братья, что мы — равны, и не важно, кто чем занимается в жизни. Аплодисменты во время выступления – это другое дело, нормально, ради этого ты и выходишь на сцену, а вот толпа у служебного входа… напрягает.
– Кстати, как прошли Ваши «кремлевские» концерты?
— Великолепно. Мы были первые за всю историю Кремля, у кого во время концерта «вылетел» силовой кабель. Зал был полный, зрители даже плясали на креслах…
— С кем из известных людей Вы в дружбе?
— С Олегом Митяевым – это потрясающий человек. С Тимуром Шаовым, с Александром Розенбаумом, хотя, к сожалению, с Александром Яковлевичем мы редко встречаемся, оба все время в разъездах. Я ему очень благодарен за помощь и поддержку, а главное за то, что он сумел убедить людей, что я не русский фашист, каким меня считали раньше.
— Что это за история?
— Очевидно, тематика, которую я иногда поднимаю в своих песнях в отношении моей страны, кого-то раздражает. Но я русский, а не россиянин, и мне ни капли не стыдно. Я не считаю, что называть себя русским – значит, ущемлять чьи-то права. В моем последнем альбоме «Ностальгия» есть серьезные песни, очень серьезные. И все, что я хотел высказать на эту тему, я высказал в песнях «Поколение Пепси» и «Сен Женевьев».
— Сколько времени Вы тратите на написание песни?
— Иногда раз — и готово, а иногда — месяцы. О годах речи не идет, годами я пишу прозу. Летом, кстати, планирую ее опубликовать. Это будет юмористическая повесть о гастролях и о нашем времени. Названия пока нет.
— Что Вы можете рассказать о своих увлечениях, хобби?
— Всего понемногу. Но основное — это даже не увлечение, а часть жизни. Это спорт.
— Какой?
— Тренажеры и рукопашный бой.
— И это после такого количества переломов?
— Знаете, я единственный в мире с двойной остеотомией — не инвалид. И это как раз каратэ помогло. Этим спортом я начал заниматься в шестнадцать лет, когда надо было восстанавливать руки. Пришлось идти через боль.
— А что сейчас?
— При весе 80 килограммов жму с груди 130, бью нормально — и руками, и ногами.
— В кино Вас зовут?
— Постоянно. Но мне это не совсем интересно. Кино — это заказ. В кино я иногда отдаю свою песни из альбомов. А вот так, чтобы сесть писать, чтобы завлекло, пока не получается. Исключение – документальный фильм «Прощенное воскресенье», для которого я специально писал песни. А потом у меня есть еще одно увлечение, которому я отдаюсь уже лет 25, – сравнительное языкознание. Это происхождение русского языка, его фонетика, влияние на него других языков, его влияние на другие языки. Короче – вещь сложная и мало кому интересная.
— Из чего соткано Ваше сегодня?
— С одной стороны, из полной неопределенности, нерешительности и половинчатости. Несмотря на то, что уровень благосостояния поднимается, в стране нет вектора. Вся история России, не как Отечества, не как духовного космоса, а как государства, существовала с одним вектором — это держава. Вокруг этой идеи сплачивались земли и княжества. Если мы от этой идеи откажемся, мы не сможем удержать Россию даже в тех границах, в которых она существует сейчас. Ибо, как корабль назовешь, так он и поплывет. Нельзя со снятыми парусами и кораблем без названия, или с разными названиями на разных бортах куда-то приплыть. Его же разнесет в щепки.
— Есть красивый корабль с названием «Америка»...
— Да. У меня есть много знакомых, которые говорят: «Да хрен с ней, с державой, американцы так американцы, китайцы так китайцы, лишь бы нас не трогали».
— А Вам что, за державу обидно?
— Мне совесть не позволяет так думать. Из России я никогда никуда не уеду.
— И все же: выступать за рубежом интересно?
— Да. Там люди тянуться к слову. Язык — очень сложная ткань. Язык, на котором разговаривает народ, — это его душа, это его представление об окружающем мире, о той реальности, в которой он находится. Наш язык — мы того не замечаем — меняется очень сильно и поневоле включает в свою ткань современный диалект. Но когда оказываешься, например, в Англии, куда люди уехали в семидесятые годы, то видишь, как они тебя слушают и ощущают новое время твоей страны через язык твоих песен. Им становится интересно.
— В любом случае, главное, чтобы певец имел свой, ни на кого не похожий голос – во всех смыслах этого слова.
— Вы знаете, на эту тему у меня есть посвящение Розенбауму:

«Напиши пару строк,
чтобы пелись они, как осанна,
Напиши, не скупясь
на дарованный Богом каприз,
Чтобы всем невдомек,
почему так нелепо и рано
Благодать вознеслась
и нечаянно рухнула вниз.

Напиши о душе,
что струится лазоревым светом,
Пробиваясь во мрак
беспросветной людской слепоты,
И о том, как смешно
быть певцом, бунтарем и поэтом
В государстве жлобов,
равнодушия и нищеты».

— Это будет Ваша новая песня?
— Будет. И довольно скоро.

Вадим ГУРОВИЧ, Евгений ХАРИТОНСКИЙ

Copyright © 2006 Москва и москвичи. All rights reserved.