Журнал для тех, кто любит Москву
Журнал выпускается совместно с Комитетом по культурному наследию
г. Москва
Мы пишем летопись столицы!
   •    млечный путь

Дороги Эдуарда Володарского

В год юбилея Великой Победы многие деятели искусства возвращаются к теме Великой Отечественной войны, заново переосмысляя ее страшные последствия для судеб миллионов российских граждан. Сегодня почти ушло поколение фронтовых писателей, но остались те, кто пришел за ними. В гостях у «МиМ» — один из самых ярких отечественных кинодраматургов Эдуард ВОЛОДАРСКИЙ.

— Эдуард Яковлевич, Вы родились на Украине, за несколько месяцев до начала фашистской агрессии. Как Вы оказались в Москве, как прошла Ваша юность и как сказалась на ней война?
— Действительно, я появился на свет в феврале 1941 года в Харькове, и почти сразу грянула война, которая сорвала с насиженных мест миллионы людей. А в Москве я оказался в возрасте семи лет. Мы поселились в Замоскворечье. По тем временам это был, прямо скажем, криминальный район. Всю территорию вокруг Ордынки, Пятницкой, пронизывала масса переулков, где со старыми особняками соседствовали самые обычные бараки. Многие строения находились в таком ветхом состоянии, что их стены подпирали бревнами. К тому же это был рабочий район. Здесь располагалась фабрика Парижской коммуны. В общем, пьянство, драки, поножовщина были обычной вещью. Сейчас этот район столицы сильно изменился. Теперь весь центр города почти полностью стал офисным, жилых домов с каждым годом все меньше, а в послевоенные годы здесь обитала масса народа. В юности у меня не складывались отношения с отчимом, и я много времени проводил на улице. В нашем районе было около двадцати пивных, и я шатался по этим пивным с компанией таких же ребят. А вокруг нас пили пиво фронтовики. Это сейчас они редкость. А тогда фронтовиками были почти все взрослые мужчины, и многие из них — инвалиды. В те времена почти не было протезов, их заменяли деревянные культяшки. Безногие же ездили на самодельных тележках, с подшипниками вместо колесиков. Они отталкивались руками от мостовой с помощью деревянных упоров, вроде тех, которыми маляры шпатлюют стены. Я тогда во все уши слушал рассказы этих людей, и они до сих пор во мне живут. Возможно, поэтому я всегда с удовольствием брался за сценарии о Великой Отечественной войне. Ведь она коснулась всех, в том числе и меня. У меня мать русская, отец еврей. Он ушел на фронт — и канул, как миллионы других. Погибли брат отца, два дядьки со стороны матери: один под Белградом, другой во время Курско-Орловской битвы. Моя тетка была партизанкой, ее контузило, умерла она в полной нищете.
— Мальчишки из рабочих районов не так часто становятся литераторами. Даже если Бог и дал талант, надо уметь им воспользоваться. А поступить, как Вы, во ВГИК с его конкурсами всегда было проблемой. С чего же начался Ваш творческий путь?
— В школе, уже в десятом классе, я стал пописывать — сначала стихи, потом рассказики. Но всерьез у меня и мыслей не было, что писательство станет моей профессией. Тогда я был захвачен романтикой первооткрывательства и мечтал стать геологом. После школы сдавал экзамены на геофак МГУ, но так и не поступил. С этого момента начался рабочий этап моей биографии. Сначала в Москве — грузчиком на сахарном заводе. Но, как и у многих молодых людей того времени, романтические настроения возобладали, и я уехал на Север в геологическую экспедицию, как раз в те места, где сейчас добывают нефть. Работал буровиком — в Приполярном Урале, на Ямале, в Салехарде.
А во ВГИК я попал случайно. Хотя тогда на Севере я вовсе не забыл писательское увлечение и писал довольно много. Посылал свои творения в разные редакции, но, конечно же, все ответные письма содержали отказы. Тогда мне совершенно случайно попалась газета «Комсомольская правда». Там на последней странице было несколько объявлений. В одном из них объявлялся прием во ВГИК. В то время я вообще не знал, что такое киносценарий. Кино я, естественно, любил смотреть, но понятия не имел, как оно делается. Объявление содержало предложение присылать на конкурс рассказы, повести. Терять мне было нечего, и я отправил несколько работ. Каково же было мое удивление, когда через некоторое время пришла телеграмма, в которой говорилось: вы прошли творческий конкурс и приглашаетесь на экзамены. Так в 1962 году я вновь появился в Москве. И, на удивление легко сдав экзамены, поступил. Только тогда я узнал, что, оказывается, сделать это очень сложно, и многие люди поступают во ВГИК по несколько лет подряд. Впрочем, в тот раз долго в столице я не задержался. У меня непростой характер, я привык говорить то, что думаю, и в один прекрасный момент дело кончилось дракой. Тогда меня выгнали из института и чуть не посадили. Чтобы не дразнить гусей, снова уехал в Заполярье и еще год работал у своих корешей, но кино уже заронило в мою душу свои зерна, и я восстановился. Меня взял к себе Евгений Габрилович, чей курс я и закончил.
— Известно, что кинодраматургия — это особый род литературы. С чего начинается писательская деятельность в кино и насколько легко прийти в нее из других жанров?
— Любой сценарист начинает как прозаик, как человек, который пишет и пишет много. Мне на всю жизнь врезались в память слова Габриловича, которые он говорил нам — студентам: «Зарубите себе на носу. Пришел домой — пьяный, трезвый, уставший, все равно, сядь и напиши страничку. Хотя бы о том, что ты сделал за день. Был там-то. Говорил с тем-то. Тогда у вас появится потребность в бумаге и авторучке. Вы будете себя чувствовать виноватыми, если прошло несколько дней, а вы ни строчки не написали». Понятно, что талант дается человеку от Бога, но постоянная работа учит находить своим мыслям словесную форму, учит выражать их на бумаге.
В свое время, переезжая из коммуналки в кооперативную квартиру, я вынес на помойку два мешка рассказов. Прошло лет пятнадцать-двадцать, и я с тоской стал вспоминать их. Они были не очень хороши по исполнению, но замечательны, как сейчас мне кажется, по придумкам, по замыслу. Однако тогда я думал: зачем мне архив — вся жизнь впереди. Это молодость. Но в сорок пять уже нужно обладать умением писать сценарий не по наитию. Это работа, и очень тяжелая. Приходится себя заставлять. Энергия таланта, которая бьет в молодости, с годами ослабевает. Человек «едет» на мастерстве. Он может написать сценарий лучше или хуже, но в любом случае этот сценарий будет не ниже определенной планки.
Конечно, надо знать и законы драматургии, которые существенно отличаются от построения повести или романа. Приведу только один пример из собственной жизни. В 70-х годах в Рузе ежегодно проходили театральные семинары. Тогда мои пьесы шли во МХАТе, в Вахтанговском и Пушкинском театрах, в «Ленкоме», и меня назначили одним из мастеров такого семинара. И вдруг я узнаю, что моим слушателем среди прочих будет Виктор Астафьев. Я просто пришел в трепет: «Братцы, — говорю, — а чему я буду его учить? Господь с вами». А мне отвечают: «Не бойся, он сам записался». В общем, мы познакомились, и Астафьев дал мне пьесу, которую написал по одной из своих лучших повестей. Мягко говоря, пьеса была ужасна. Я боялся с ним встречаться, но он все же настоял на разговоре. Дело кончилось тем, что я привез ему сборники пьес Осборна, Миллера, Сартра, Ануя, Уильямса... Он несколько дней вообще не выходил из своей комнаты, а потом появился у меня с бутылкой водки. «Слушай, — говорит, — это здорово, но это совсем другая профессия!» К сожалению, то, что написание пьес и сценариев — профессия, у нас понимают немногие. У нас пишут режиссеры, которые не умеют этого делать, у нас даже продюсеры пишут.
— Эдуард Яковлевич, многие Вас называют любимчиком фортуны. Вы рано начали свою кинокарьеру, но сразу сумели о себе заявить, и до сих пор считаетесь одним из самых востребованных драматургов. Из чего складывался этот успех?
— Фортуна — вещь крайне изменчивая, особенно в нашей профессии. Когда я защищал диплом, у меня уже было два сценария: один назывался «Яма», а другой — «Долги наши». Причем, когда был заключен договор на «Яму», я еще учился. Но сценарий так и не пошел в дело, а договор превратился в филькину грамоту. Вторая работа разделила судьбу первой и была осуществлена в кино уже гораздо позже. Когда я окончил ВГИК, мне было двадцать семь лет. В двадцать восемь я написал «Проверку на дорогах». В двадцать девять — «Мой друг Иван Лапшин» и «Свой среди чужих, чужой среди своих». Тогда же вышла моя первая картина «Дорога домой», которую по рассказу «Бешеная» в 1968 снял Александр Сурин. Ее судьба оказалось очень печальной. Фильм не понравился тогдашнему министру кинематографии Романову. Его страшно изрезали, искалечили до неузнаваемости и выпустили в так называемый клубный прокат. То есть было отпечатано очень мало копий, и его видели только члены киноклубов. «Проверка на дорогах», снятая Алексеем Германом, вообще пролежала на полке 15 лет.
У меня был период, когда я вынужден был снова пойти работать грузчиком, чтобы хоть как-то прожить. Даже на дачу, где я сейчас живу, деньги принес не кинематограф, а мои театральные работы. Один из своих первых сценариев — «Долги наши» — я переделал в пьесу. Удивительно, но десять лет она шла во МХАТе, причем с аншлагом. Ставили ее и по всему Союзу. Мое имя два года было на первом месте в театральном репертуаре СССР. Только после этого режиссер Борис Яшин поставил по ней фильм. Кроме «Долгов», во МХАТе шла моя пьеса «Уходя, оглянись». В Вахтанговском театре — «Самая счастливая», в театре имени Ермоловой — «Ошибка лейтенанта Некрасова». Написал я и пьесу с названием «Яма», она тоже шла в Москве. У Марка Захарова в Ленкоме был поставлен спектакль «Сержант, мой выстрел первый».
То есть, несмотря на некую видимую успешность, моя кинематографическая судьба складывалась ой как непросто. Кроме того, любой сценарий начинаешь как бы заново, с чистого листа. В искусстве все забывается очень быстро. Скажу больше, если у тебя был какой-то успех, то большинство собратьев с нетерпением ждут уже второго фильма. И если это неудача, то с таким удовольствием размажут по стенке!
— Среди Ваших работ в кино было много известнейших лент, но как Вы говорите, каждый раз все приходится начинать с чистого листа. А какую картину Вы считаете самой большой своей удачей?
— На сегодняшний день, пожалуй, «Штрафбат»...
— Некоторые критики утверждают, что этот сериал, сценарий которого Вы написали по своему же одноименному роману, по количеству фактических ошибок и неточностей оставил далеко позади даже столь нелюбимые Вами американские фильмы о Второй мировой войне. Как Вы это прокомментируете?
— Я совершенно спокойно отношусь к неадекватной реакции, которая появилась в некоторых СМИ в связи с выходом этого сериала. Ведь в первую очередь картина взбесила наших генералов и сталинистов. В сознание этих людей четко вбили, что Победой мы обязаны партии и Сталину, но тогда возникает вопрос... Если они планировали победу, то как немцы оказались под Москвой, на Волге, на Кавказе?! Если они такие гениальные полководцы, то почему наш народ во Второй мировой войне понес самые большие потери?!
Когда сериал прошел, у меня телефон оборвали, я получил целый мешок писем, в том числе от бывших солдат и штрафников. Все они благодарили за правду, сожалели, что, мол, поздно о них вспомнили. Через шестьдесят лет! Все говорили спасибо. Мне позвонил Борис Васильев, человек, который действительно воевал, я услышал от него массу добрых слов. Позвонил Григорий Бакланов, сказал: «Молодец, этого не сделали мы, фронтовики, а сделал ты»... «Штрафбат» — то, о чем не хотят говорить, но я не понимаю почему. Наоборот, пусть новые поколения знают, какой ценой была добыта победа, сколько миллионов заплатили жизнью за то, чтобы люди разговаривали по-русски в Москве и в России.
Я уже в юности по тем же самым забегаловкам на Пятницкой узнал всю правду о войне. Еще в конце 70-х я принес заявку на фильм о штрафном батальоне, но тогда меня просто послали подальше. Кстати, как-то я стал невольным свидетелем одного эпизода. Мне нужно было подписать срочную бумагу у тогдашнего гендиректора «Мосфильма» Сизова. Я вошел в кабинет, а там сидели Озеров, который тогда снимал «Освобождение», и маршал Жуков. Озеров, не обращая на меня внимания, говорит: «Они не дают мне работать, они меня душат, все время идут угрозы». А Жуков вздохнул и добавил: «Дело в том, что генералы эти битвы, которые на войне просрали, в кино выиграть хотят». Вот и сейчас эти люди пытаются переписать историю. Причем и у нас в стране, и за рубежом. А я, например, глубоко убежден, что союзники открыли фронт только тогда, когда поняли, что мы управимся без них... Есть такая фраза: «Будь проклята война — наш звездный час». Это действительно был звездный час России. Весь мир в те годы преклонился перед нами.
— Что на Ваш взгляд, отличает отечественные ленты о войне от западных фильмов на эту тему?
— На мой взгляд, особенности российского кино о войне обусловлены, в первую очередь, религиозностью, присущей русскому человеку. Как ни старались большевики ее уничтожить, вера оставалась жить в народе. Только в 1942 году разрешили открывать старые и строить новые церкви и выпустили из лагерей священников. Тем не менее, насколько я знаю, Жуков возил с собой икону Казанской Божьей Матери в чемодане всю войну. Очень многим православный дух помог выстоять в годы Великой Отечественной.
В блокадном Ленинграде 600 тысяч человек умерло с голоду. Остальные не погибли только потому, что с ними делились последним куском хлеба. Вот где христианское начало. В любви к ближнему в минуты беды.
Это не могло не отразиться в нашем военном кинематографе. Я читал письмо одного капитана с Курской Дуги. Была громадная битва. Тысячи танков лезли друг на друга, все горело, все было в дыму, в чаду. Этот капитан увидел в дыме Казанскую Божью Матерь. Вот слова из его письма к жене: «Тогда, Полина, я понял, что мы сломаем врага». Удивительно, но это видение отмечали в своих письмах и немецкие солдаты. Они созерцали изображение женского лица в клубах дыма. Я не знаю, чад ли создал иллюзию, или то было настоящее чудо.
И это сохраняется в памяти нашего кино. Между прочим, когда Папа Римский посмотрел «Балладу о солдате», он внес этот фильм в список под номером два. Имеется в виду перечень картин, которые настоятельно советовалось смотреть пастве. В назидание.
— Говорят, что творческий человек не останавливается. Труд становится его каждодневной потребностью. Что из Ваших новых работ мы скоро сможем увидеть на экране?
— У меня сейчас начались съемки большого сериала — 15 серий о Петре Столыпине. Это довольно дорогая и сложная историческая картина. Я много читал по поводу столыпинских реформ. У этого человека был огромный план преобразований, он уже начинал работать. Не секрет, что при Столыпине темпы развития России составили 13% — больше всех в мире. В Германии были 10% — страна готовилась к войне; в Великобритании — 9, во Франции — 7, а у нас — 13! Тогда по приказу правительства была собрана комиссия, которая долго изучала экономическое состояние государства и в итоге сделала удивительный прогноз. По нему следовало, что если страна в течение ряда лет будет развиваться такими темпами, то к 1947 году ее население составит 350 миллионов человек, и Россия превратится в государство, экономически равное всей Западной Европе, если не превзойдет ее. Но, к сожалению, всего этого не случилось. Четыре года Первой мировой, три года Гражданской, потом война со своим населением — до сих пор не могут посчитать, сколько именно миллионов уничтожили, потом грянула Великая Отечественная, унесшая десятки миллионов жизней! И, наконец, события последних пятнадцати лет, когда стране был нанесен, я считаю, колоссальный ущерб...
Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но когда начинаешь влезать в исторические материалы, только тогда осознаешь все потери, которые понесла и продолжает нести Россия. Да и сами документы, не просто уникальны, они напрямую перекликаются с сегодняшним днем. Я был просто поражен протоколом совещания эсеров-боевиков. Поняв, что казачья охрана и обшитая сталью карета не дадут совершить теракт против министра внутренних дел Плеве, один из активнейших боевиков — Зильберберг, говорит: «Тогда обвязываемся динамитными поясами, врываемся в Министерство внутренних дел и взрываем все подряд. Человек двадцать хватит». И ужас в том, что все двадцать пять человек, находившихся на совещании, проголосовали «за». Не было ни одного усомнившегося. Чем это не сегодняшние шахиды?..
Сейчас сценарий о Столыпине закончен. Начались съемки, я чувствую, что фильм получится. Надеюсь, он еще раз покажет всю силу духа и в то же время всю глубину падения, которая может ждать русского человека.

Александра ПРЯЖНИКОВА

№ 7-8 2005 г.

ЛИЦОМ К ГОРОДУ
подробнее...

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАННОПРИИМНОГО ДОМА
 подробнее...

ПАМЯТНИК ГОГОЛЮ: "И ВИДНЫЙ МИРУ СМЕХ, И НЕВЕДОМЫЕ ЕМУ СЛЕЗЫ"
 подробнее...

СТРОИТЬ БЕЗ КОМПЛЕКСОВ
 подробнее...

ВЛАДИМИР РЕСИН: "МЕСТА ДЛЯ НОВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА В МОСКВЕ ЕЩЕ ХВАТИТ"
  подробнее...

ДОРОГИ ЭДУАРДА ВОЛОДАРСКОГО
 подробнее...

МОСКОВСКАЯ СИМФОНИЯ
подробнее...

ВОЛКОВСКИЙ БЕРЕГ: ПРОЕКТ ДЛЯ ПЕЙЗАЖА
подробнее...

ОБЩИЕ РАДОСТИ ВЛАДИМИРА АНДРЕЕВА
подробнее...

БЫВШИЕ ПУШКИНЫ
подробнее...

Copyright © 2006 Москва и москвичи. All rights reserved.